I. Как понимается мотив

В числе задач проведенного исследования стояла задача выработки новых подходов к изучению семантики художественного произведения через анализ его мотивной структуры. Работа проводилась на материале рассказа М. А. Булгакова "Пропавший глаз" из цикла "Записки юного врача". Стремясь максимально избежать субъективности в выделении объекта исследования - мотивов этого рассказа, мы искали такой способ представления его семантики и средств ее выражения в тексте, который дал бы основания для выявления в возможно более полном объеме того, что может быть определено как мотивная структура произведения. Мы ис-ходили из представления о мотиве как минимальной единице художественного мира, понимаемого как глобальная ситуация - модель действительности, данная в определенном оценочном аспекте (с определенной точки зрения), "картина мира", систематизирующая особым образом концепты культуры и способная в свою очередь стать концептом. Лингвистическим знаком этой глобальной ситуации в "свернутом" является название произведения, что обнаруживается интертекстуально, при отсылке к произведению как гипермотиву. Уже название может быть развернуто, с опорой на лингвистические и интертекстуальные свойства составляющих его элементов, в систему потенциальных мотивов произведения. Глобальная ситуация- это система взаимодействующих элементарных ситуаций, линейным средством развертывания которых становится текст произведения, состоящий из обозначающих фрагменты художественного мира сложных синтаксических целых, которые в свою очередь состоят из предложений, а предложения - из номинативных языковых единиц, при этом денотаты именных групп, выступающих в функции термов, имеют своим референтом элементы представленной в произведении картины действительности (художественного мира), а сигнификаты предикатов отражают их свойства и отношения между ними.

Категории "ситуация" и "событие" были приняты в числе базовых для изучения художественного мира и составляющих его мотивов (см. обоснование предикативного подхода к интерпретации текста в: Демьянков 1980, 1983). Косвенным подтверждением предикативной природы мотива (при всем различии подходов к нему в филологической науке, очевидно намечена тенденция к рассмотрению предиката в качестве семантического центра мотива) является не только использование мотива для описания событийного ряда произведения, но и само имя выделяемых мотивов: в качестве имени мотива используются отглагольные существительные или субстантивы с предикатным значением - имеющие характерологическую или ситуативную семантику (мотив воскрешения, мотив одиночества, мотив бала). Даже имена мотивов с подчеркнуто предметным значением (например, мотив иглы, мотив луны) "прочитываются" не как обозначение темы, а как обозначение типовых ситуаций (с типовыми предикатами), входящими во фрейм с соответствующим именем. Имя мотива (лингвистическая единица с субстанциональным содержанием), независимо от того, на основании какого из элементов представляющей мотив семантической структуры оно было выбрано, метонимически становится обозначением мотива в целом. На основе расширения значения оно может стать именем группы однотипных мотивов с вариативными компонентами - лейтмотива, состоящего из алломотивов (термин А. Дандеса) и мотивемы (мотифемы) - глубинной семантической структуры, общей для всех алломотивов (термин восходит к К.Леви-Строссу). Отметим, что здесь мы пользуемся терминологией, выработанной в ходе составления Словаря мотивов русской литературы новосибирской филологической школой (см.: Силантьев 1996, 1999, Ромодановская, Тюпа 1996, Сюжет и мотив 1998).

Понимая мотив как единицу содержания, мы противопоставляем ему знаки мотива - лингвистические единицы, выражающие мотив в конкретном тексте. Система манифестирующих мотив языковых единиц одного текста образуется кореферентными выражениями; языковые манифестации всех алломотивов одной мотивемы представляют собой языковую парадигму этой мотивемы. Варьирование семантики мотива возможно по оси любого из компонентов его семантической структуры при сохранении семантического ядра. Вариативные компоненты воспринимаются как субституты друг друга, образуя метафорическую парадигму. Например, обнаруживаемая в рассказе "Пропавший глаз" мотивема извлечения кем-либо живого / неживого предмета из полости какого-либо тела с целью помощи / нанесения вреда ему представлена алломорфами (с вариативными компонентами пропозициональной семантики):

1. X принимает роды у Y - где X, например, выражен двумя рядами кореферентных лексем: акушерка - Пелагея Ивановна - она и я = Юный Врач (далее - ЮВ), герой-рассказчик,
2. X делает кесарево сечение Y,
3. X удаляет зуб у Y;

Имя мотива обычно соответствуют наиболее "узнаваемому" компоненту его семантики (интегральному признаку) и выражается лексемой с высокой метафорической нагруженностью..Часто это субстантивы с предикатной семантикой, соответствующие предикату как ядерному компоненту семантики мотива (мотив воспоминания, мотив убийства и т. п.), но возможны и именные группы, соотносимые с субстанциями-партиципантами обозначаемой именем мотива ситуации (мотив колющего/режущего орудия, мотив фонаря). Имя мотива становится основанием для поиска изоморфного мотива как в данном произведении, так и в интертексте.

В современной филологии активно разрабатывается проблема классификации мотивов (ср., например, показательное название статьи И. В. Силантьева, особо выделяющее повествовательные мотивы: Силантьев 1999). Мотивы с предикатным и предметным именем функционально различны в структуре художественного мира. Первые, выделяя субстанциональные составляющие, соотносятся прежде всего с тематическим планом произведения, вторые - с рематическим, так как содержат ответ на вопрос, кaк характеризуются субстанции и чтo происходит в художественном мире. Преодолевая узкое понимание мотива В. Я. Проппом, не включавшего в число мотивов, например, характеристики внешнего облика, физические и моральные признаки персонажей, Р. Барт разделяет функции, имеющие отношение к сюжетосложению (причем в их числе выделяются кардинальные, соответствующие узловым поворотам сюжета), и индексы, выполняющие характерологическую функцию, определяющие признаки художественного мира и именно потому играющие мотивирующую роль (см.: Барт 2000). Между тем, учет именно того, чтo Барт называет индексами, позволяет более точно определить глубинное содержание мотивемы. Так, например, повторение признака экстраординарности в действиях исцеляющего пациентов ЮВ дает основание обнаружить в рассказе "Пропавший глаз" (и в цикле в целом) мотивему спасительных действий Христа и, соответственно, увидеть в образе ЮВ метафору Спасителя (обратная метафоризация на основе интертекстуальных отношений). Опираясь на идеи Р. Барта, мы разграничиваем среди мотивов с предикатным именем две разновидности: сюжетообразующие (им присущи соотнесенность с константным субъектом, гетерогенность, неповторяемость, синтагматический принцип сопряжения, связь с категорией сюжетного времени) и надсюжетные мотивы - такие, в которых обнаруживается гомогенность, повторяемость семантической структуры отдельных эпизодов даже при изменении субъекта и других элементов ситуации, в них проявляются типовые закономерности событийного поля (это парадигма алломотивов, внеположенных категории сюжетного времени и представляющих мир как миф). Один и тот же мотив может входить в число как сюжетообразующих (и тогда он понимается "в прямом значении"), так и надсюжетных мотивов (в этом случае он неизбежно подвергается символизации).

Таким образом, в понимании мотива мы считаем необходимым выйти за границы его сюжетообразующей трактовки, восходящей к работам А. Н. Веселовского, В. Я. Проппа, Е. М. Мелетинского (см.: Веселовский 1989, Пропп 1969, Мелетинский 1983) - не отвергая ее, но находя возможность соединения этой концепций с "тематическим" (лейтмотивным) рассмотрением мотива, представленным в исследованиях Б. В. Томашевского и позже - Б. М. Гаспарова (см.: Томашевский 1999, Гаспаров 1994) и развиваемых в исследованиях Я. ван дер Энга и Е. Фарыно (см.: Энг ван дер 2001, Фарыно 2002, 2003). Синтез двух подходов к мотиву отчетливо выявляется в исследованиях В. Шмида (см.: Шмид 1998, 2003). Невозможность применения теории мотивов В. Проппа к анализу орнаментальной прозы, существенно отличающейся по своей организации от прозы сюжетной, обострила проблему адаптации аппарата мотивного анализа для нарративов разного типа и способствовала углублению и расширению значения термина "мотив" (см. о своеобразии подхода к изучению мотивики орнаментальной прозы в: Шмид 2003).

К. Бремон, анализируя традицию, сложившуюся со времени "Морфологии сказки", подчеркивает, что одним из исходных положений для В. Проппа было рассмотрение текста на уровне рассказываемых событий, а область организации наррации с самого начала рассматривалась как не имеющая отношения к структурному анализу повествовательных текстов (Бремон 2000, с. 240). Однако изучение организации художественного мира в орнаментальной и психологической прозе, а также в лирике заставляет учитывать в мотивном анализе не только уровень диктума, но и уровень модуса и выделять мотивы, связанные с субъектом речи (субъектом перцепции и оценки). Это особая группа "нарративных" мотивов, которые обнаруживаются при уподоблении произведения высказыванию, чей модальный план может быть выражен семантически разными предикатами, соответствующих разным образам повествователя и разным моделям наррации. Этот семантический уровень может эксплицироваться в тексте в роли рассказчика, лирического героя или быть представленным имплицитно.

Понимание мотива, положенное в основу проведенного исследования, не противоречит сложившимся филологическим традициям, но представляет собой попытку объединить их на базе подхода к художественному миру как к глобальному событию (ситуации), представляющему собой систему свернутых и разворачивающихся посредством текста элементарных ситуаций, - семантическим выражением которого может служить комплексная пропозиция, допускающая разложение на простые. Более широкое понимание мотива позволяет не только описать структуру внешнего событийного ряда, но и выйти на глубинные семантические структуры, в которых разворачивается концептуальное содержание произведения, а кроме того, дает возможность преодолеть разрыв в изучении сюжетной и сверхсюжетной структуры произведения (о необходимости чего говорит со всей определенностью Е. Фарыно; см.: Фарыно 2002, с. 68 - 69) и найти более широкую базу для исследования интертекстуальных мотивных связей произведения.

II. Как понимается пропозиция

Являясь элементарной семантической единицей произведения, сам мотив, подобно молекуле, имеет структуру, состоящую из гетерогенных элементов семантики. Семантическим выражением ситуации в логике и в лингвистике является пропозиция, поскольку ее структура соответствует структуре обозначаемой ею ситуации (в случае с художественным текстом - в виртуальной действительности) - ср. понимание пропозиции у Л. Витгенштейна: "Конфигурация простых знаков в пропозициональном знаке соответствует конфигурации объектов в положении вещей" (Витгенштейн 1958, с. 38). Причем пропозиция отражает не непосредственно саму ситуацию, а ее ментальный образ, получивший статус в системе знаний о мире, фактуальную, концептуализированную ситуацию - ее смысл (см. об этом в: Арутюнова 2002, с.21-38; Дмитриева, Оболенец 1998, с.6-12). Таким образом, пропозиции, соответствующие элементарным ситуациям (о понятии элементарной ситуации см. в: Арутюнова 1973, с. 14; Дмитриева, Оболенец 1998, с. 12-14), составляющим художественный мир, становятся средством выражения совокупности его мотивов, в разной степени актуализированных в произведении и в созна-нии постигающего его читателя.

Поэтому исследованию мотивной структуры произведения, на наш взгляд, должно предшествовать выделение в тексте пропозициональных структур (отражающих комплексное событие / ситуацию) и их разложение на простые пропозиции, соответствующие элементарным ситуациям; ср. замечание Н. Д. Арутюновой: "Различие элементарных и неэлементарных ситуаций соответствует различию между моно- и полипропозитивными высказываниями. Понятию элементарной ситуации соответствует понятие пропозиции в нашем понимании" (Арутюнова 1973, с. 14). Инвариант семантики однотипных пропозиций, обнаруженных в тексте произведения, будет соответствовать мотивеме (лейтмотиву).

В качестве исходной единицы семантического членения было выбрано сложное синтаксическое целое, за выражение которого был принят абзац (при всем понимании недостаточной корректности такого уравнивания). В составе абзаца выделены предложения, пропозициональная семантика которых рассматривалась как комплексный семантический знак. Однако даже простое предложение (монопропозициональная структура) не всегда может быть соотнесено с одной пропозицией, так как в его составе возможны скрытые пропозиции, сигналами которых являются лексически и синтаксически косвенно обозначенные предикаты подчиненного порядка. Поэтому в составе монопредикативных единиц мы выделяли все (в том числе свернутые) простые пропозиции, соответствующие элементарным ситуациям. Стремление опереться а анализе семантики на лингвистические знаки, имеющие предикатно-аргументную структуру, но не совпадающие с границами предложения, объясняется тем, что, помимо грамматических предикатов, играющих, безусловно, роль ядер мотивов, в предложении есть семантические предикаты, выраженные неморфологизованным способом, которые были бы потеряны при анализе только сказуемых и только глаголов, но которые тоже являются центрами мотивной семантики. Выявление таких центров, равно как и расширение поля актуализированных в художественном мире субстанций, становится возможным на основе глубокого членения пропозиционального содержания предложений, пределом которого является выделение элементарных пропозиций.

При анализе самих выделенных пропозиций мы исходили из традиционного понимания ее структуры, состоящей из предиката, его аргументов - актантов: мы вводили их в две колонки - "субъект" (понимая под ним субстанцию, которой приписывается предикативный признак, - агенс и пациенс) и "объект" - функционально разные объекты включались в одну колонку и давались нумерованным перечнем, так как на данном этапе работы не ставилась задача их семантической дифференциации: важно было получить термовые группы, выражающие предметную составляющую "картины мира". Помимо актантов мы сочли необходимым показать в структуре пропозиций сирконстанты с темпоральным и локальным компонентом, выделив их из числа других возможных сирконстант по ряду причин: 1) их семантика чаще всего не может быть описана как предикатная или объектная, 2) в отличие от других сирконстант с обстоятельственным значением они не содержат обычно скрытого предикативного значения и не могут быть представлены как подчиненная и свернутая пропозиция, 3) названные семантические элементы существенным образом определяют хронотоп произведения как координаты художественного мира (хотя и не являются единственным средством его выражения). На значимость одного их этих компонентов пропозициональной семантики указывает И. М. Кобозева: "Поскольку ситуация всегда имеет место в какой-то точке (точках) пространственно-временного континуума, время является обязательным компонентом пропозиционального содержания предложения. Оно не входит в предикатно-аргументную структуру пропозиции, а рассматривается как семантический оператор, относящийся к этой структуре в целом" (Кобозева 2000, с. 221).

В рамках настоящего исследования мы не ставили задачи изучения и отображения логико-грамматических отношений ни между полипропозитивными структурами, которым на поверхностном уровне соответствуют предложения, ни между элементарными пропозициями, выделенными в составе одного предложения, так как в связи с решением задачи составления мотивной базы мы полагали более важным выделение термовых групп и предикатов и фиксации отношений между ними (что может быть сделано в рамках каждой отдельной пропозиции). Тем не менее наиболее общее представление о характере отношений между пропозициями (равноправие, иерархию) составленная база данных отражает, так как среди всех пропозиций предложения как полипропозитивной структуры в первую очередь выделяется начальная (в конструкциях, организованных на основе сочинительных отношений) и корневая (для конструкций, организованных иерархически, на основе подчинительных отношений, в которых пропозиции нижнего порядка входят в пропозицию более высокого порядка как один из ее элементов - актант или предикат более высокого порядка, имеющий сложное устройство).

На данном этапе работы мы отказались и от анализа пропозициональной семантики в аспекте категорий объективной модальности и категории синтаксического времени (не отмечая наклонение и время предиката), однако колонка, отражающая способ манифестации предиката в тексте, содержит предикаты в актуальной словоформе, а потому дает возможность для дальнейшего исследования и этого аспекта.

Мы сочли принципиальным ввести в число параметров анализа выделяемых в тексте произведения пропозициональных структур субъективно-модальный компонент, наличие которого существенным образом меняет пропозициональную структуру предложения (высказывания), усложняя ее за счет эксплицированных или имплицированных предикатов пропозициональной установки (об этом и о видах субъективно-модальных значений см.: Шмелева 1984). При этом мы исходили из понимания художественного произведения как высказывания, имеющего сложную пропозициональную структуру, в которой эксплицитно или имплицитно присутствует предикат пропозициональной установки (фактивный или речевой предикат, актантом которого является пропозиция - о предикатах подобного типа и об образуемых ими семантических структурах см. в: Арутюнова 2002, с. 56-70), подчиняющий себе предикаты низшего порядка. Субъектом пропозиции с таким предикатом является повествователь. По умолчанию все пропозиции, не имеющие манифестации наррации, мы рассматриваем как подчиненные пропозиции "ЮВ повествует", где предикат представлен формой настоящего времени индикатива. Выделенная рубрика позволит фиксировать другие предикаты уровня модуса, подчиняющие себе содержание наррации (диктум), а также следить за переключением регистра субъекта речи / мнения (в конструкциях с вводимой чужой речью или мнением).

Перспективой исследования является также разложение на семы денотативного содержания смысловых компонентов мотива (предиката, актантов, сирконстант) и учет семантических приращений за счет внутренней формы выражающих это содержание лексем.

III. Что такое "Словарь мотивов рассказа М. А. Булгакова "Пропавший глаз""

"Словарь мотивов" в нынешнем его виде - особым образом организованная база данных, снабженная механизмами статистической и комбинаторной обработки.

Текст рассказа разбит на абзацы (представляющие, с некоторыми допущениями, сложные синтаксические целые как семантические единицы текста), абзацы разделены на предложения как минимальные линейные единицы текста, в рамках каждого предложения (моно- или полипропозитивной структуры) выделены пропозиции элементарного типа с отражением наиболее общих логических отношений между ними. В составе каждой пропозиции выделены конструктивные элементы (в отдельных колонках показано их значение и способ выражения - лексема в словоформе, использованной в тексте). Программа учитывает количество мест в каждой выделенной пропозиции и степень заполненности (выраженности) этих мест в тексте. Для каждой пропозиции, соответствующей диктуму, указано, в сфере какой пропозиции субъективно-модального плана (модуса) она оказывается. Параллельно в специальных колонках фиксировался реминисцентный и аллюзивный характер некоторых пропозиций (разумеется, такого рода информация не может быть исчерпывающей и должна расширяться по мере включения рассказа во все большее количество литературных, историко-культурных и биографических контекстов). Программа предусматривает проведение операций с этой базой данных и делает возможным получение информации следующего характера:

• набор мотивных структур (элементарных ситуаций);
• набор организующих их предикатов (мотивных центров);
• набор субстанций - реалий художественного мира (в колонках "субъект", "объект", "время", "место" - "значение") с соответствующей формой выражения;
• набор темпоральных характеристик выделенных элементарных ситуаций (колонка "время");
• набор локусов, зафиксированных в художественном мире (колонка "место");
• выделение в составе любой пропозиции любой комбинации элементов;
• представление данных любой колонки в алфавитном порядке, что облегчает их семантическую классификацию;
• частотность использования семантической единицы с указанным значением;
• последовательность появления каждой пропозиции и отдельного ее элемента (абзац, предложение);
• общее количество выделенных семантических структур и их элементов;
• списки всех элементов, встречающихся в тексте всего произведения в сочетании с элементом с указанным значением (например, все предикаты, приписанные данному субъекту, все субъекты, которым приписан данный предикат, и т. п.);
• частотность использования в тексте пропозиций n-местной структуры.

IV. О некоторых проблемах в формировании базы данных

1. Выделенные в сложносочиненных предложениях и предложениях с однородными сказуемыми пропозиции индексировались как однопорядковые (с увеличением порядкового номера следующей в линейном ряду пропозиции); пропозиции в придаточных частях сложноподчиненных предложений и выделяемые в простом предложении на основе подчинительной связи (в составе словосочетаний) индексировались как пропозиции нижнего порядка (с углублением порядка - введением индекса справа - по мере развертывания синтаксических структур); пропозиции, параллельно подчиненные базовой пропозиции, индексировались как однопорядковые (номер зависел от положения в линейном ряду или силы синтаксической связи).
2. Конструкции с прямой речью рассматривались и индексировались подобно сложноподчиненным предложениям с придаточными изъяснительно-объектными - т. е. в них выделялась главенствующая пропозиция с предикатом речи; отдельные предложения в составе прямой речи описывались в рамках всей конструкции с прямой речью как единого сложного предложения.
3. Диалогические единства приравнивались к абзацу, каждая отдельная реплика в них - к предложению в составе абзаца.
4. Полисубъектные конструкции рассматривались как одна пропозиция с совокупным субъектом (в колонке "субъект" они показывались нумерованным списком), поскольку именно такого прочтения требовали предикаты данного текста; наличие у предиката нескольких актантов с объектным значением разного типа показывалось в колонке "объект" нумерованным списком.
5. Предикат безличных предложений понимался как одноместный с косвенно выраженным или имплицитным субъектом (в этом случае субъект обозначался как "нечто") - здесь мы должны были встать на одну из существующих в современной русистике точек зрения; задачи последующей интерпретации обусловили предпочтительность такой подачи семантики безличных предложений.
6. Залоговые синтаксические конверсивы (активная и пассивная конструкции) интерпретировались как наложенные друг на друга две элементарные пропозиции и обозначались индексами "а" / "б".
7. Неполные синтаксические конструкции "достраивались", поскольку объектом анализа было пропозициональное значение, а не способ его выражения.
8. В случаях диффузности значений (например, соединение в одной синтаксической единице значений объектного актанта и сирконстанты со значением места или омонимичное соединение в одном выражении "Черт!" субъективно-модального значения и значения актанта соседней пропозиции) выражающие их языковые единицы входили сразу в разные рубрики.
9. Языковые выражения явно метафорического характера (языковые метафоры) получали двоякое представление: с учетом метафоризации в пропозиции более высокого порядка и как деметафоризованные в пропозициях подчиненного порядка. Это же касалось и синтаксических единиц, выраженных фразеологическими единствами и фразеологическими сочетаниями; в случае с фразеологическими сращениями в колонке "значение" семантика передавалась синонимичной лексемой.
10. Семантические осложнения, обусловленные использованием при предикатах элементов с фазисным или модальным значением, также использованием в составе языкового выражения какого-либо элемента пропозиции частиц не получали специальной интерпретации, но обязательно фиксировались в колонке "выражение".
11. В число элементарных пропозиций, выделяемых в предложении, не включались пресуппозиции (с экзистенциональным предикатом и предикатом обладания) и импликации, т. к. они не имеют лексико-синтаксических знаков образующих их предикатов.
12. В целом в выделении элементарных пропозиций из полипропозициональных структур мы опирались на методику, предложенную в: Дмитриева, Оболенец 1998.

V. О некоторых полученных результатах

На основе анализа частотности использования тех или иных лексем в роли смысловых элементов пропозициональной структуры рассказа "Пропавший глаз" был выявлен ряд закономерностей (выводы даются лишь в качестве примеров, с демонстративными целями):

1. В субъектной функции доминируют языковые структуры со значением ЮВ (372 пропозиции из общего числа 1358); во второй частотной группе оказались языковые выражения со значением солдат (42), баба (40), младенец, мальчишка (20+9+9=38). Это неслучайно: "Пропавший глаз" - произведение, написанное от первого лица, с автобиографическим типом повествования, героем-рассказчиком которого является ЮВ. Все субъектные значения, являющиеся наиболее частотными, можно считать развитием парадигмы ЮВ (главный герой выступает как амбивалентная противоположность-тождество по отношению к солдату, бабе и младенцу).
   
   Обратим также внимание на относительно высокую частотность лексем с субъектным значением фонарь (13) и глаз (10), что явно корреспондирует с доминантами тематического поля, обозначенного уже в заглавии, и подчеркивает в концепте глаз метонимическую периферическую семантику источника света (что, в свою очередь, связано с морально-философскими коннотациями образа глаза). Неслучайной представляется и относительно высокая частотность пропозиций с субъектом год (12): это соответствует важной в данном рассказе идее временнoй цикличности. Показательно также включение в число наиболее частотных языковых групп со значением родильница (12) и группы языковых выражений, референтом которых является персонал Мурьевской больницы - "помощники" ЮВ: Егорыч (20), Пелагея Ивановна (13), Демьян Лукич (12); частотна и группа со значением множественного субъекта ЮВ + Пелагея Иванова (18); общее количество пропозиций с субъектным значением последнего типа соответствует богато представленной в произведении парадигме лиц, причастных к основополагающим онтологическим категориям бытия (жизнь / смерть) и имеющим "профессиональное" право вмешиваться в "бытийные" процессы.
2. В группе предикатов самыми частотными оказались языковые выражения со значениями рвать (13) и быть(13). Не комментируя второй пример (поскольку он может объясняться не только мотивной структурой исследуемого рассказа), подчеркнем актуализированную в предикате рвать сему насильственного нарушения целостности и устойчивых связей: это коррелирует с важной для рассказа "Пропавший глаз" (и цикла "Записки юного врача" в целом) проблемой правомерности и целесообразности вмешательства врача в естественный ход событий. На фоне ничего не говорящей высокой частотности предикатных значений лежать, сказать, пройти, говорить, спросить (узуальной для повествовательных текстов) бросается в глаза относительно высокая частотность предикатов со значениями бежать (5), резать (5), одинокий (5): они специфически характеризуют художественный мир в целом и главного героя в частности. Весьма выразительна и повышенная частотность предикатов со значениями видеть (6) и смотреть, глядеть (5+5=10): здесь видится проявление одной из важных в рассказе проблем постижения подлинной сущности, коллизии "внешнего" и "внутреннего". Что касается преди-катов с качественным значением, то здесь в числе наиболее частотных оказались цветовые лексемы с семантикой черный (4) и желтый (4) - причем не на уровне семного, а на уровне лексемного повтора.
3. Языковые выражения со значением ЮВ (36) наиболее частотны и в функции объекта. Значительно менее частотны (но превалируют над другими) объектные элементы со значением глаз (7), зуб (6), младенец (5). Это особенно показательно с учетом основной проблематики рассказа и с учетом тождественности образов зуба и младенца по отношению к действиям ЮВ. Заметим, что и предикаты, соотносимые с термами зуб и младенец, в значительной степени эквивалентны (ср.: вынуть - завернуть - комок и т. п.).
   
   Среди объектных элементов с орудийным значением наиболее частотным является бритва (3), что соответствует частотности предиката резать. Повторяемость в объектной функции других языковых выражений (нога, родильница, случай, морфий, акушерка, лошадь, баба, Егорыч / сапог) обнаруживает лейтмотивы подтекстного уровня и позволяет перейти к анализу глубинных семантических структур рассказа (мотивы рождения / перерождения, инициации / профессиональной самостоятельности, мифологические ассоциации и пр.).
   
   Среди пропозиций наиболее характерны не пятиместные (в которых присутствует полный набор структурных компонентов), а двух- и трехместные (соответственно 745 и 489). На этом фоне особенно существенна роль структурных компонентов со значением место и время, поскольку именно они становятся ключевыми (хотя и не единственными) сигналами хронотопа рассказа "Пропавший глаз".
4. Среди наиболее частотных сирконстант со значением времени: потом (8), год назад (7), уже (6), теперь (5), наконец (4) и сейчас (4). Это отражает общий характер художественного времени в рассказе - взаимодействие линейной и циклической темпоральных моделей. Мифологизирующая тенденция, направленная на "свертывание" (и как бы "отмену") времени, опосредуется "центростремительным" "векторным" движением, мифологическая модель времени разрушается (год назад - сейчас - через год…). В амбивалентном взаимодействии про-спективного и ретроспективного движения времени воплощена важная для философской концепции Булгакова диалектика вечного возвращения и обновления.
   
   Вместе с тем, анализ частотности отмеченных лексем подтверждает вывод о том, что модель времени в булгаковском рассказе предполагает фиксацию некоей "точки отсчета" ("нулевой"), по отношению к которой все фабульные моменты определяются как "до" или "после".
5. Выступающие в роли компонентов со значением места лингвистические единицы становятся опорными элементами в моделях пространства. В их числе выделяется в первую очередь топоним Мурьево (6), референтный не просто к больнице как месту обитания и деятельности ЮВ, но и к определенной социокультурной модели мира (при этом Мурьево контрастно отличается от города и "цивилизации"; терм город также относится к числу наиболее частотных [4]), Жизнеподобному пространству в рассказе "Пропавший глаз" противопоставлено виртуальное пространство зеркала (соответствующее языковое выражение употреблено 5 раз) как метафора рефлексии и памяти. Мотив рождения во внешней текстовой структуре проявляется в том числе в частотности языковых выражений со значением вместилища (чемодан, кабинет, приемная, рот, ящик, карман) в качестве пропозиционального элемента со значением места. В художественном мире рассказа "Пропавший глаз" показательна также повторяемость лексем земля, за окнами, с фронта, ворота, лицо, руки как пространственных координат. Термовые группы голова / лицо становятся одним из способов актуализации оппозиции "внешнее vs внутреннее". Лейтмотивным знаком является также повторяемость языкового выражения необитаемый остров в функции локализатора. Кроме того, вошедшие в число повторяющихся лексемы обнажают экзистенциальную проблематику рассказа (напр.: необитаемый остров, с фронта, ворота), коррелируя в этом отношении с предикатом одинокий.
6. Не менее важным источником информации о языковых сигналах развертывания мотивной структуры произведения оказываются и неповторяющиеся термы. Так, например, единичная термовая группа сын Британии становится сигналом мотивного комплекса "европеец / рационалист / далекий от реальности человек", подключая, между прочим, ряд литературных реминисценций (произведения А. Грина, Е. Замятина и др.); предикат ведьма стимулирует "мистический" подтекст "жизнеподобных" событий; и т. д.
7. Однако наиболее интересный материал в связи с выявлением мотивной структуры дают все же не изолированные пропозициональные элементы, а сложные "конфигурации" и семантическая инвариантность содержащихся в тексте пропозиций, отражающих элементарные ситуации, из которых складывается художественный мир. Всего в рассказе выявлено 1358 пропозиций, каждая из которых может расцениваться как элементарный мотив, а выражающие эти пропозиции лингвистические элементы, с опорой на внешнюю форму, "внутреннюю форму" и ассоциативные компоненты семантики, в свою очередь, могут становиться исходной точкой для развертывания ассоциативных рядов, т. е. превращаться в лингвистические знаки мотивов более высокого уровня (уже не "атомарного", а, так сказать, "молекулярного" характера). В пропозициях с повторяющимся или изоморфным предикатом актанты и сирконстанты становятся метафорами друг друга (ЮВ извлекает бритву из чемодана - ЮВ извлекает младенца из чрева роженицы - ЮВ вырывает зуб изо рта солдата; соответственно, и объекты "изъятия" метафорически уподобляются друг другу). На основе анализа изоморфных пропозиций выстраиваются метафорические ряды рассказа.
   
   Среди инвариантных семантических структур, соответствующих мотивеме и выраженных парадигмой алломорфов, назовем, в частности, следующие (хотя данные структуры реконструируются не только на основе текста, но и на основе пресуппозиций и импликаций или в результате интеграции семантики нескольких пропозиций):
   1. Х = младенец (ЮВ имеет годичный врачебный стаж - подобно тому, что ребенок с "пропавшим" глазом - годовалый; глаз у ЮВ изначально "как бы подбит" - намек на "пропавший" глаз ребенка в финале; акушерский термин "поворот на ножку" символически обозначает кризис в биографии самого ЮВ; перед эпизодом с солдатом ЮВ видит во сне фельдшера со щипцами в руках, после удаления солдат сидит вцепившись в акушерское кресло, а его зуб завернут в марлю, как младенец);
   2. Х визуально выделяющийся: выпуклый, вогнутый и т. п. (ср.: вспучившаяся река, беременная баба, подбитый глаз, багровое пятно вместо глаза, светящий фонарь, шарообразный гнойник на глазу);
   3. -Х встает на место Х: подлинное заменяется ложным, "самозванным" (ЮВ берется делать то, что должен делать лишь Демьян Лукич; вместо глаза - багровое пятно);
   4. восстановление "правильного" порядка вещей: "самозванство" разоблачается, ложное заменяется подлинным (прическа без претензий, опытный врач легко понимает туманные намеки ЮВ по поводу зуба);
   5. Х отсутствует - на фоне пресуппозиции его наличия ("у Пелагеи Ивановны выскочил гребень", Егорыч "бос на левую ногу", младенец "без одного глаза", "берите у меня диплом", "у мальчишки этого левого глаза не было", "никакого пузыря не было");
   6. из Х извлекается Y, причем этот процесс имеет важное значение в отношении жизни и смерти (ЮВ извлекает из чемодана предметы, которые должны служить знaком его "взрослости"; ЮВ принимает роды, подобно акушерке; ЮВ пытается удалить зуб, стремясь "сравниться" с фельдшером). Важно подчеркнуть, что пропозиция такого типа обычно стоит в "сильной позиции" (начало или конец эпизода), поскольку маркирует начальное действие или итог некоего жизненно важного этапа.
   7. Х красный-рыжий-ржавый (ржавое лезвие, рыжая поросль на щеке, зуб в марле -окровавленный комок, прокуренная бороденка врача, багровое пятно на голове младенца): несомненна связь с семантикой следа, памяти, связанной с мотивом крови или огня.
   8. Х белый или подобный белому (при том, что слова словообразовательного гнезда белый отнюдь не входят в число наиболее частотных). В числе выразителей предикатного значения обнаруживается большое количество элементов с семой белый, обусловливающих частотность названной предикативной структуры и парадигматическую общность субъектов, связанных с данным предикатом (ср.: марля - беловатые стены больницы - белый океан, снежное поле - березы - струя метели - баба бледнеет - бледная травка). Важно подчеркнуть и культурную семантику белого цвета, символизирующего причастность к вечности (смерть - святость и т. п.)

• Арутюнова 1973 - Арутюнова Н. Д. Понятие пресуппозиции в лингвистике // Известия АН СССР. СЛЯ. 1973. № 1.
• Арутюнова 2002 - Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл: Логико-семантические проблемы. М., 2002.
• Барт 2000 - Барт Р. Введение в структурный анализ повествовательных текстов // От структурализма к постструктурализму: Французская семиотика. М., 2000.
• Бремон 2000 - Бремон К. Структурное изучение повествовательных текстов после Проппа // От структурализма к постструктурализму. М., 2000.
• Веселовский 1989 - Веселовский А. Н. Историческая поэтика. М., 1989.
• Витгенштейн 1958 - Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1958.
• Гаспаров 1994 - Гаспаров Б. М. Литературные лейтмотивы. М., 1994.
• Демьянков 1980 - Демьянков В. З. Предикаты и концепция семантической интерпретации // Известия. АН СССР. СЛЯ. 1980. № 4.
• Демьянков 1983 - Демьянков В. З. "Событие" в семантике, прагматике и координатах интерпретации текста // Известия АН СССР. СЛЯ. 1983. № 4.
• Дмитриева, Оболенец 1998 - Дмитриева Т. П., Оболенец А. Б. Семантическая структура предложения (денотативный аспект). Ставрополь, 1998.
• Ермоленко 2003 - Ермоленко Г. Н. Мотивная структура как механизм вторичной семантизации в рассказе И. А.
• Бунина "Солнечный удар" // PRO=ЗА: Анализ текста. Смоленск, 2003.
• Кобозева 2000 - Кобозева И. М. Лингвистическая семантика. М., 2000.
• Мелетинский 1983 - Мелетинский Е. М. Семантическая организация мифологического повествования и проблема создания семиотического указателя мотивов и сюжетов // Труды по знаковым системам. Тарту, 1983. Вып. 16.
• Пропп 1969 - Пропп В. Я. Морфология сказки. М., 1969.
• Ромодановская, Тюпа 1996 - Ромодановская Е. К., Тюпа В. И. Словарь мотивов как научная проблема // От сюжета к мотиву. Новосибирск, 1996.
• Силантьев 1996 - Силантьев В. И. Теория мотива в отечественном литературоведении и фольклористике: Очерк историографии. Новосибирск, 1996.
• Силантьев 1999 - Силантьев В. И. Семантическая структура повествовательного мотива // Литературное произведение: сюжет и мотив. Новосибирск, 1999.
• Сюжет и мотив 1998 - Сюжет и мотив в контексте традиции. Новосибирск, 1998.
• Томашевский 1999 - Томашевский Б. В. Теория литературы. Поэтика. М., 1999.
• Фарыно 2002 - Фарыно Е. Несколько вопросов к нарратологии // Алфавит: Филологический сборник. Смоленск, 2002.
• Фарыно 2003 - Фарыно Е. "Полотенце с петухом Булгакова": Из проблем наррации и мифопоэтики // PRO=ЗА: Анализ текста. Смоленск, 2003.
• Шмелева 1984 - Шмелева Т. В. Смысловая организация предложения и проблема модальности // Актуальные проблемы русского синтаксиса. М., 1984.
• Шмид 1998 - Шмид В. Проза как поэзия. СПб., 1998.
• Шмид 2003 - Шмид В. Нарратология. М., 2003.
• Энг ван дер 1993 - Энг ван дер Я. Искусство новеллы: образование вариационных рядов как фундаментальый принцип повествовательного повторения // Русская новелла: Проблемы теории и истории. СПб., 1993.
• Яблоков 2001 - Яблоков Е. А. Художественный мир Михаила Булгакова. М., 2001.
• Яблоков 2002 - Яблоков Е. А. Текст и подтекст в рассказах М. Булгакова: "Записки юного врача". Тверь, 2002.