Персонажи рассказа легко распределяются по функциям на исполнителей трех ролей:
1) врач, сомневающийся в своей компетентности, но временами испытывающий ощущение гордыни (или его двойник-пациент, в данном случае - младенец, мальчик);
2) женщина - мудрая наставница или мать-роженица, мать пациента;
3) обладатель знания, власти, "высшая сила" в мужском облике.

Большинство женщин, названных в ПГ, так или иначе связаны с родами или уже являются матерями. Существительное мать возникает в тексте пять раз, использовано в речи только персонажа-повествователя и обозначает как бы не роженицу, но мать вообще ("мать спасли", "Ты что же это, мать, лучшего места не нашла рожать, как на мосту?" "Ах, не могу я выразить того отчаяния, в котором я возвращался домой один, потому что Пелагею Ивановну я оставил ухаживать за матерью"). Повествователь, соотносимый с пациентами-младенцами, вспоминает и свое детство. Акушерка Пелагея Ивановна (именно она названа из женщин чаще всего: одиннадцать раз - по имени, семь раз - по профессии) воспринимается если и не как мать, то как чудесный помощник или наставница. Однако именно женщины играют в судьбе персонажа роковую роль, лишают его покоя, становятся причиной его переживаний, даже осмеивают. В эпизоде возвращения из Грищево герой-врач думает о том, что побежден судьбой в женском облике. Чаще всего по отношению к женщинам в рассказе используется несколько сниженное наименование баба (наиболее часто используемое для наименования женщины в рассказе существительное, встречается пятнадцать раз). При перечислении всего сделанного за год на посту врача Мурьевской больницы персонаж одной из заслуг считает такую:

Я видел всякие каверзы и научился понимать такие бабьи речи, которых никто не поймет...

Среди наименований мужчин²³ оказываются выделенными две группы слов:
1) называющие обладателя знания (профессор, учитель, опытный врач, прослуживший двадцать пять лет, фельдшер Демьян Лукич, умело рвущий зубы); могущественного, определяющего судьбу окружающих человека (свекор, судья, батюшка, кто-то - в нем подчеркиваются величина, фантастичность, страх перед ним (страшный, черный, огромный, с каменным голосом); хозяина, обладателя, охранителя чего-либо (Егорыч, сторож, муж, кучер); авторитетного для персонажей реального лица (Керенский, Чехов, Шерлок Холмс);
2) называющие существо, не обладающее властью, не достигшее возрастной зрелости (младенец, мальчишка, ребенок, сын, младенчик); неполноценное или деклассированное, оскорбляемое, унижаемое (дегенерат, лекарь и др.). Наибольшей частотой в ПГ из наименований мужчин обладают следующие: Егорыч (6), Демьян Лукич (5), младенец (15), мальчишка (6). Два мужских персонажа могут быть противопоставлены как демиург VS трикстер, "отец" VS "сын". Два образа - матери-роженицы-наставницы и властителя, обладателя знания - имеют явную связь с архетипом родителей²⁴.

Родительские образы связаны в тексте прежде всего с такими второстепенными персонажами, как больничный сторож Егорыч или фельдшер Демьян Лукич и акушерка Пелагея Ивановна. В одном случае действительно оказывается упомянута семейная пара: согласно рассказу "Полотенце с петухом" кухарка Аксинья, упоминаемая и в ПГ, - жена сторожа Егорыча. Важен в ПГ тот факт, что имена сослуживцев врача не совпадают с именами реальных сослуживцев Булгакова по Никольской больнице (Комментарии 1992, 553) и обладают особыми культурными коннотациями.

В отчестве-прозвище больничного сторожа просматривается имя скотоводческого святого Егория. Наименование по отчеству подчеркивает значительный возраст, функцию отцовства персонажа и его низкое происхождение. Роды у реки, к которым имеет отношение Егорыч, происходят фактически в преддверии Егорьева (Юрьева) дня, в апреле25, в эпизоде передано много подробностей этого обряда: запрет использовать лошадей в этот день (свекор не дает роженице лощадь), требование убирать острые предметы, в том числе гребни (гребень падает из волос Пелагеи Ивановны) (Энциклопедия суеверий 1995, 127; Славянская мифология, 133). Егорий выезжает, как правило, на коне, наделен способностью превращаться в животных, Егорыч же сравнивается с рысаком. Профессия Егорыча - больничный сторож - соответствует функции Егория как покровителя, охранителя (в фольклорных текстах - домашних животных, "полей и плодов земных") (Энциклопедия суеверий 1995, 128). Важно, что роды происходят в "Заповеднике", т.е. на территории запретной, охраняемой. Однако образ сторожа существенно снижен. С Егорием связаны фольклорные песни о подковывании коня, а у Егорыча отваливается левая подметка, учитывая его "лошадиную" сущность, подобная подкове (Славянская мифология 1995, 132). С Егорием связано представление о чудесной влаге, "Юрьевой росе", а порок Егорыча - пьянство. По преданию, возвращаясь в этот день с поля домой, обязательно приплясывают, "топчут росу, оруют", "чтоб хорошая трава скорей выросла" (Энциклопедия суеверий 1995, 128). То же делает и Егорыч: правда, из-за неудобства, причиняемого отрывающейся левой подметкой. И трава, однако, оказывается все еще "жиденькой". Егорыч как бы не до конца выполняет возложенные на него обязанности. Показательно, что возникающий в ПГ топоним Грищево также имеет отдаленную связь с мифом о Егории: вспомним сходство имен Григорий и Георгий-Егорий. Эта связь тем более актуальна, что Булгаков в тексте соединяет в ассоциативные ряды слова, даже случайно совпадающие в звучании, - например, бритый и Британия.

Фельдшер Демьян Лукич и по имени, и по профессии схож с одним из почитаемых на Руси парных святых - Демьяном (Кузьма и Демьян), чудесными кузнецами-змееборцами, покровителями семьи, врачами, прославившимися в том числе и своим умением лечить зубы (Славянская мифология 1995, 235). В рассказе фельдшеру приписываются сразу несколько функций этих святых:

Дело было в том, что хотя на свете и существует фельдшер Демьян Лукич, который рвет зубы так же ловко, как плотник - ржавые гвозди из старых шалевок, но такт и чувство собственного достоинства подсказали мне на первых же шагах моих в Мурьевской больнице, что зубы нужно выучиться рвать и самому. Демьян Лукич может и отлучиться или заболеть…

Имя Пелагеи Ивановны оказывается связанным с одной из составляющих женского imago - водой (Пелагея - морская). В истории известны три Пелагеи, все они объединены сходством судеб. Их сближает: отказ от замужества и контакта с противоположным полом, аскетизм (одна из них отказалась от брака с пасынком императора; две были блудницами, но услышав проповедь о Христе или встретившись с отшельником, обе внезапно осознали недостойность своей прошлой жизни и удалились в монастырь); христианское подвижничество (отказавшаяся от брака невеста окончила жизнь на костре, две другие строго постились и молились) (Христианство 1995, 330).

Благодаря в том числе и коннотациям имен второстепенных персонажей, в ПГ проступает незаметный на первый взгляд единый мифологический сюжет, "родительский" миф. Когда родительская пара находится рядом с врачом, вне зависимости от того, прикладывает он усилия или нет, пациент оказывается здоровым (удачные роды в апреле - присутствуют Егорыч и Пелагея Ивановна; случай с годовалым младенцем в финале - присутствуют, хотя и не оказывают помощи, Пелагея Ивановна и Демьян Лукич:

Демьян Лукич и акушерка стояли позади меня.

Когда события разворачиваются только в присутствии Пелагеи Ивановны, финал будет двусмыслен, двойственен (во время родов в Грищево роженица, "мать" жива, младенец мертв; во время наложения щипцов половина головы младенца повреждена, что вызывает опасения врача в течение двух дней). События принимают опасный оборот, когда врач хочет действовать тайно, например в случае с зубом:

Демьян Лукич может и отлучиться или заболеть, а акушерки у нас все могут, кроме одного: зубов они, извините, не рвут, не их дело <...> Благословляя судьбу за то, что ни фельдшера, ни акушерок нет возле меня, я воровским движением завернул плод моей лихой работы в марлю и спрятал в карман.

б."Сын"

Третья роль связана с образом врача и пациентов-мальчиков²⁶.
Многократно подчеркивается связь между врачом, младенцами и объектами, их замещающими, даже с неодушевленными: например, с кусками марли, которыми врач пытается забить дыру во рту солдата после удаления зуба. В случае с марлей параллель задается двукратным повтором забиться - забивать: врач забивается, съежившись, на дно саней, возвращаясь ночью из Грищево, сам он забивает кусками марли солдату дыру от выломанной лунки. С врачом, как и с его двойниками-пациентами (рождающиеся младенцы, мальчик со сломанной ногой, солдат, годовалый младенец с "пропавшим глазом"), связана "страдательная функция": над их жизнью нависает угроза (один из младенцев мертв, у мальчишки сломана нога, годовалый ребенок может лишиться глаза, врачу грозит смерть от мороза зимой в поле). Деятельность врача на лексическом уровне, как было показано, соотносится с деятельностью преступника, убийцы, вора и, одновременно, с деятельностью раскрывающего преступление, ищущего "следы": субъект и объект совпадают, а персонаж как бы раздваивается, берет на себя функции сразу двух членов оппозиции преступник VS следователь. Врач может быть охарактеризован как преступник, на первый взгляд, совершенно немотивированно - например, после благополучно принятых родов у моста. Более всего врач боится хирургических случаев, связанных, образно говоря, с проникновением в плоть пациентов. Показаны его манипуляции многочисленными металлическими инструментами. Семантическая группа "металлические предметы по отношению к персонажу и действия с ними" объединяет и медицинский инструментарий (торзионный пинцет, щипцы), и предметы убийства (топор), и, неожиданно, приспособления для бритья. Наивысшей частотой в этой группе обладают слова щипцы (6, направлены на зуб солдата или на рождающегося младенца) и бритва (4). Многократно актуализируется тема вины, связанная с персонажем. В этой связи кажется отнюдь не случайным нагнетание в рассказе маркированного в психоанализе мотива деструктивной деятельности, направленной не только вовне, но и на себя, мотива бритья. Мотив эксплицирован с помощью следующей лексики: бриться (7), бритва (4), бритый, бритье, выбритый, добриваться, добриться (3), зубчатый "Жиллет" (2), блестящая игрушка (о бритве, вынимаемой из футляра), дюжина клинков (о бритвах, привезенных врачом в Мурьево), безопасный, опасный (виды бритвы), небритый и др.

В ПГ оказываются значимы моменты изменения периодичности, частоты бритья. Описанные сдвиги в периодичности бритья происходят дважды за год и приходятся на момент после принятия родов: именно по этим сдвигам персонаж измеряет свое прошлое. Начал год назад медицинскую практику он с решения бриться через день, трижды в неделю:

И твердо решил я, что буду бриться через день...

Этот обычай сохранялся, почти без изменений, до зимы:

<…> время от времени я вынимал из черного футлярчика блестящую игрушку и вяло брился, выходил гладкий и чистый...

Зимой привычка была отвергнута совершенно после принятия родов в Грищево:

Я с презрением швырнул бритву в ящик. Очень, очень мне нужно бриться...

Однако затем персонаж к ней вернулся, но этот момент в воспоминаниях намеренно опущен, использована фигура умолчания. Где-то, возможно - в этом промежутке, единственный раз бритва, уже в воображении персонажа, оказывается направленной не на себя: удаление зуба солдату в воображении персонажа соответствует убийству с ее помощью. Возвращается к привычке персонаж с решением бриться всего два раза в неделю, что и продолжается, очевидно, до апрельских родов, когда наступил ближайший по времени к настоящему перелом: после рассказа об апрельском дне персонаж, в качестве итога, думает:

Да... бриться два раза в неделю было ни к чему.

По одному разу в неделю врач бреется вплоть до самого "вечера воспоминаний":

Всегда так бывает, ежели бриться не три раза в неделю, а только один.

С мотивом бритья, как отчасти было уже сказано выше, оказывается соотнесенной тема времени и памяти: как бритва оставляет след на лице персонажа, так оставляет след на лице врача год деятельности, которому в рассказе подводится итог:

И вот целый год. Пока он тянулся, он казался многоликим, многообразным, сложным и страшным, хотя теперь я понимаю, что он пролетел, как ураган. Но вот в зеркале я смотрю и вижу след, оставленный им на лице.

Тема памяти, как было показано, задается с первых строк рассказа. ПГ построен именно как ряд разрозненных, на первый взгляд, припоминаний, выхватываемых затухающим сознанием из прошлого перед сном: перед началом воспоминаний персонаж уходит в спальню и там до утра следующего дня происходит весь этот процесс. Только небольшая часть событий происходит в настоящем - это сам "вечер воспоминаний", когда они актуализируются в сознании, а затем - два визита Анны Жуховой (тоже наделенной автором способностью помнить), отнесенные к следующим за "вечером воспоминаний" дням.

Толчком к началу припоминания является именно рассуждение о бритье. Более того, знак этого прошлого, память о нем, его материальное воплощение - "ржавенькая полосочка" на бритве. Темы памяти и забвения оказываются противоречиво связанными. Например, врач помнит и одновременно не помнит литературного героя-англичанина, с чьим обликом связано представление о бритье. Об алогичной связи этих понятий свидетельствует фрагмент текста:

...Но так как зубчатый "Жиллет" пролежал позабытым в мыльной воде - на нем навеки осталась ржавенькая полосочка, как память о весенних родах у моста.

Время движется в воспоминаниях вспять, что как бы воспроизводит путь назад, к наиболее давним, наиболее глубоким впечатлениям. Например, в первом блоке рассказа воспоминания движутся от весны (роды и наложение гипса на ногу мальчишки) - к зиме ("несусветная метель", роды) - в неопределенное прошлое (упоминание собственного детства). Весь текст ПГ построен так, что персонаж трижды углубляется во все более ранние воспоминания, силится вспомнить наиболее важное, и трижды возвращается к настоящему времени, к ситуации подведения итогов, с которой и начинается текст. Начинает воспоминания врач, очевидно, с наиболее близкого на временной оси и запомнившегося момента родов в апреле - месяце, маркированном не только как время важнейшего христианского праздника, как время, на которое во многих текстах Булгакова приходятся важнейшие события, но и как время, значимое в судьбе самого автора. Возвращение в настоящее происходит после описания родов в Грищево, после описания случая с солдатом и раскаяния в содеянном у уездного врача, после эпизода наложения акушерских щипцов. Очевидно, эти моменты, выделенные на уровне структуры временными сбоями, значимы для внутреннего становления персонажа. Врач вспоминает о прошлом, но как бы хочет и забыть его. Желание забыть и само забвение эксплицировано, например, в момент второго возвращения в настоящее - после визита к уездному врачу. Убедившись после разговора с уездным врачом, что солдат не умрет от гангрены из-за его действий, персонаж констатирует:

И тотчас и навсегда ушел мой мучитель-солдат из головы.

Психоанализ позволяет объяснить смысл мотива бритья и его связь с темой памяти на глубинном уровне. О символике в художественных текстах направленности острых предметов (стрелы, пики, копья, клинка, любого острого объекта) на себя Юнг, как было отмечено в предшествующем параграфе, пишет:

...Эта символика является выражением душевной муки, вызванной натиском бессознательных желаний <...> Самопоранение собственной стрелой, прежде всего, ничто иное, как состояние интроверсии <...> libido погружается в свою "собственную глубину" и там, внизу, среди теней бессознательного, находит возмещение за покинутый ею свет, иными словами: душа находит мир воспоминаний, а среди них наиболее сильные, имеющие наибольшее влияние, суть воспоминания образов, относящихся к первому, инфантильному периоду жизни (Юнг 1994, 291-292).

По Фрейду, бритва и убийство с ее помощью (такой сон он анализирует, а в ПГ в воображении врача нечто подобное происходит применительно к солдату) обозначает "бессознательное желание и одновременно отрицание его" (Фрейд 1997, 131).

С этой точки зрения, учитывая данные о периодичности бритья врачом в его припоминаниях, можно выдвинуть некоторые предположения о моментах отрицания и признания, осуществления желаний персонажа. Актуализация мотива бритья в строго определенные моменты рассказа совпадает с высказанным Юнгом предположением о символике самопоранения: углубившись в инфантильные воспоминания (здесь - под впечатлением от родов), персонаж находит причину своих духовных мучений. С другой стороны, если опираться на мнение Фрейда, с каждым таким моментом связана, в какой-то степени, реализация бессознательного желания. Самый яркий всплеск при этом - эпизод родов в Грищево. Однако, духовные мучения не покидают персонажа до конца "неповторяемого года". Моменты припоминания, выделенные временными сбоями, очевидно, знаменуют: начало осознания желаний персонажем в "вечер воспоминаний" (роды в апреле), пик осознания, углубления в бессознательное (роды в Грищево и случай с солдатом), финал, выход (наложение акушерских щипцов).

Бритое VS небритое соотносятся в тексте как атрибуты "сына"VS "отца" или, точнее, - юности, наступившего уже периода взросления, возмужания, первой половины жизни VS зрелого возраста, второй половины жизни. При этом врач стремится остаться в своем прежнем, юном состоянии, а борода (отцовский символ) выбритым персонажем поначалу воспринимается как дефект27, названа им только один раз и с уничижительным оттенком:

Я уехал через пять дней и прежде всего пошел к врачу уездной больницы. Этот человек с прокуренной бороденкой двадцать пять лет работал в больнице.

Однако "небритое", борода связываются с представлением о приходящем опыте (уездный врач понадобился персонажу для совета, который и дает, он "видывал виды"; сам юный врач после года работы отрастил щетину и усы), с облегчением в работе (после года медицинской службы персонаж делает вывод, что небритой щекой "приятно" почесать предплечье "во время работы").

По Юнгу, стремление остаться в прежнем состоянии, уподобиться ребенку, своеобразная инфантильность свидетельствует об актуализации в бессознательном "основного комплекса" (Юнг 1994, 233-234). В данном случае она совершенно четко приписывается Булгаковым персонажу как стремление оказаться гладко выбритым, без малейших признаков щетины. Связь бритья с инфантильностью, детскостью подчеркивается в центральной части рассказа, например, через соединение в одном контексте темы детства персонажа, образа бритвы-блестящей игрушки и мотива бритья:

<...> долгими вечерами я мерил и мерил свой кабинет и жадно хотел газет, так жадно, как в детстве жаждал куперовского "Следопыта". Но все же английские замашки не потухли вовсе на мурьевском необитаемом острове, и время от времени я вынимал из черного футлярчика блестящую игрушку и вяло брился, выходил гладкий и чистый...

Юнг, описывая архетип ребенка (с которым в ПГ оказываются связаны не только образы младенцев, но и сам врач), выделил такие его качества, как потенциальность, объединение в зародышевой форме противоположных начал: мужского и женского, доброго и злого, силы и слабости (Юнг 1996, 63). Одним из признаков желания остаться в инфантильном состоянии и пробуждения "основного комплекса" является самоотождествление с матерью (Юнг 1994, 285), андрогинизм, присущие и врачу: бритое состояние маркировано в истории культуры как андрогинное (Юнг 1994, 213). Затем "андрогинность" врача становится еще более явной: его бритое и одновременно небритое лицо, гладкая щека/щека со щетиной символизируют не только сочетание в персонаже двух возрастов, но и как бы слияние мужского и женского начал ("на правой щеке дегенерата можно было плясать, как на паркете, а на левой тянулась густая рыжеватая поросль")28. Андрогинность персонажа-врача подчеркнута с помощью уже отмеченных в параграфе 1 повторов слов, сближающих описание врача с описаниями женских персонажей (например: двукратный повтор глагола корчиться, подчеркивающий сходство врача в прошлом с женским персонажем ("Мы подбежали и увидели растрепанную корчившуюся женщину" - "Как я раньше дрожал при стуке в дверь, как корчился мысленно от страха")). Введение андрогинных персонажей для Булгакова - устойчивый прием, опробованный до ПГ, например, на персонажах "Белой гвардии", ярче всего - в образе Василисы.

<<Назад  |  Продолжение >>