Рассказ построен как данный в немотивированной (по крайней мере, с точки зрения реальной хронологии и только на первый взгляд) последовательности ряд воспоминаний врача. Естественно, что мотив воспоминания задается с первых строк текста, а семантическое поле "Память-забвение" имеет достаточно весомое наполнение: воспоминание - 3 (53, 1852, 2672), вспоминать (2678), вспомниться - 2 (727, 2022), забытый (3578), забыть (159), забытье (1358), память - 2 (913, 2853), позабытый (902), в помине (3668), помнить - 6 (1122, 1896, 1972, 1995, 2829, 3630), помниться - 4 (210, 307, 1025, 1164). Тема воспоминания может присутствовать имплицитно, выражаться через иную лексику, например, как в случае с воспоминанием персонажа о детстве.

В основном "вспоминает" сам врач. Актуализируется тема памяти-воспоминания прежде всего в центральной части рассказа. Более всего слова этого семантического поля связаны с двумя эпизодами: поездка доктора к жене учителя и рождение мертвого младенца, эпизод с солдатским зубом. Из других персонажей "памятью" обладает Анна Жухова. Она "помнит", что "господин доктор" был не прав, когда утверждал, будто у младенца нет глаза. "Памятью" обладают и предметы. Прежде всего тема памяти связана с бритвой "Жиллет": память об апрельских родах у моста материализована в данном случае в ржавчине ("навеки осталась ржавенькая полосочка").

Наряду с темой памяти оказывается представленной и тема забвения. Она связана с книгами, которые читал, но забыл персонаж; в забытьи находится женщина после апрельских родов у речки; позабытым оказывается зубчатый "Жиллет", оставшийся в воде без применения апрельским днем; забыт врачом "через два дня" после первого появления годовалый младенец Анны Жуховой.

Темы памяти и забвения противоречиво связаны. Например, врач помнит и одновременно не помнит литературного героя-англичанина, с чьим обликом у него ассоциируется представление о бритье (об интертекстуальных связях этого образа: Яблоков 2002, 80-83): утратил память об источнике образа, но помнит подробности самого текста. Об алогичной связи этих понятий свидетельствует фрагмент текста: "Но так как зубчатый "Жиллет" пролежал позабытым в мыльной воде - на нем навеки осталась ржавенькая полосочка, как память о весенних родах у моста".

Семантическое поле "Память-забвение", на первый взгляд немотивированно, связывается в один ассоциативный ряд с полем "Металлические предметы по отношению к персонажу и действия с ними".

В рассказе в пределах этого поля оказываются связаны образ "железного пути", темы металлического, хирургического, зубного и акушерского инструментария и тема металлических принадлежностей для бритья. Продемонстрируем наполнение "металлического" семантического поля: бритва - 4 (1027, 1773, 1788, 2237), бритый (78), безопасный (вид бритвы - 231), бриться - 7 (143, 204, 248, 881, 920, 1001, 1795), бритье (110), выбритый (203), вырезать (3376), ржавый гвоздь (1918-1919), добриваться (781), добриться (759, 789, 895), железный (путь - 104), "Жиллет" (232, 900), зубчатый (о бритве "Жиллет" - 899), блестящая игрушка (о бритве, вынимаемой из футляра, - 997-998), Кесарево сечение (2813-2814), клинок (237), ложка (половинка металлических акушерских щипцов - 3034), надсечь (3387), небритый (1483), опасный (о виде бритвы - 239), торзионный пинцет (333-334), разложить (об инструментах - 270), резать - 7 (3133, 3134, 3135, 3409, 3415, 3526, 3639), ржавенькая (о полоске на бритве, образовавшейся под действием воды, когда врач не добрился, принимая роды у реки, - 910), ржаветь (в переносном значении о цвете крови - 2537), скобка (металлическая часть двери - 815), терка (на нее похожа небритая щека - 126), топор (743), хирургический (о самых сложных случаях в практике врача - 1474), щипцы - 6 (2015, 2060, 2103, 2432, 2825, 2992) и др.

К полю "Металлические предметы и манипуляции с ними" примыкают, например, связанные ассоциативно у Булгакова со словом бритва, бриться (как пароним и другое наименование того же денотата) географические наименования Британия (219), английский (273, 979), англичанин (162-169). Ассоциации запрограммированы близостью звучания слов бритый и Британия, как было указано ниже, и эксплицированы в одном из фрагментов текста - однажды в рассказе инвентарь для бритья определен как "английские прелести" (273-274):

И когда я ехал сюда, в чемодане у меня лежала и безопасная "Жиллет", а к ней дюжина клинков, и опасная, и кисточка. И твердо решил я, что буду бриться через день, потому что у меня здесь ничем не хуже необитаемого острова.

Но вот однажды, это было в светлом апреле, я разложил все эти английские прелести в косом золотистом луче...¹⁸

Ассоциативная связь понятий "железный путь", бритье, Англия, подтверждается корневым повтором прелесть-прельстить. Связь, очевидно, устроена следующим образом: прельстить, поразить внешним видом можно только у железной дороги, т. е. среди знающих:

Пробором никого не прельстишь в тридцати верстах от железного пути. То же и относительно бритья.

Это гипотетически возможно только в том случае, когда рядом есть "железные" заместители "железного пути" - "английские прелести" -бритва, "клинки".

Связь с бритвой и железной дорогой Англии объясняется, в принципе, достаточно просто: изобретателями железной дороги являются именно англичане, существует и тип английской бритвы (заметим попутно, что исконно французское "Жиллет" настойчиво именуется в рассказе английским ¹⁹.

С представлением о металлических колющих, режущих, бреющих, опасных предметах, уже по аналогии формы, ассоциативно связана группа наименований острых предметов вообще, имеющих, условно выражаясь, форму зуба. Эти ряды могут быть текстуально соотнесены: например зубчатый "Жиллет" (899-900), а также: гребешок (выпадает из волос акушерки Пелагеи Ивановны - 383), зуб - 16 (удален, выломан металлическими щипцами - 1912, 1940, 1961, 2003, 2017, 2032, 2085, 2107, 2113, 2361, 2491, 2505, 2614, 2652, 2688, 2735), зубной (121, 2391) и т.д.

С семантическим полем "Металлические предметы и манипуляции с ними" связана также группа лексики, обозначающей кровь и, шире, жидкость (воду) вообще (об актуализации этих тем в цикле Булгакова, см. например: Яблоков 2002, 18-19 и др. ). Актуальной при этом является тема ржавчины, связанная с темой памяти. Причем ржавчина в данном случае - не только качество, присущее металлическим предметам, но и цвет запекшейся крови. Один из повторов в тексте сближает бритву "Жиллет", на которой после лежания в воде осталась ржавенькая полосочка, со ржавыми гвоздами, с которыми имплицитно сопоставляются зубы (фельдшер Демьян Лукич "рвет зубы так же ловко, как плотник - ржавые гвозди из старых шалевок") и появление которых в памяти врача предваряет воспоминание о неудачной манипуляции над солдатом, и с другой "памятной" вещицей - окровавленным комом марли, в которую врачом был спрятан вырванный у солдата зуб:

Солдат не показывался, я тосковал, ком ржавел и высыхал в письменном столе.

Важную роль в тексте играет оппозиция бритый VS небритый, при этом второй член оппозиции - бритый VS небритый оказывается представленным существенно меньшей группой лексики: бороденка (2571), густая рыжеватая поросль (720-722, о щетине на небритой левой щеке), полоска, жесткая пожелтевшая щеточка (116, 119-122, об усах), небритое лицо (1483-1484), терка (о небритых щеках - 126). Бритое в данном случае связано с промежуточной стадией возмужания, рациональным началом (там же, 77) и одновременно - более юным состоянием персонажа. "Бритое" лицо оказывается атрибутом скорее персонажа-трикстера, тогда как "борода" - атрибут персонажа-демиурга. При этом с точки зрения бритого персонажа, еще не расставшегося окончательно со своими претензиями, сама борода названа только один раз и с уничижительным оттенком - бороденка:

Я уехал через пять дней и прежде всего пошел к врачу уездной больницы. Этот человек с прокуренной бороденкой двадцать пять лет работал в больнице. Виды он видал.

С собственным обликом у персонажа связано представление о "неполноценной" бороде - еще только щетине. Небритое вначале воспринимается как дефект, однако связывается с представлением об опыте (рыжая бороденка у врача, служащего в больнице уже 25 лет, сам юный врач после года работы отрастил щетину и усы) и облегчением в работе (небритой щекой можно почесать подбородок, когда заняты руки).

С темой бритости VS небритости устойчиво связана тема трансформации, изменения, тема времени: как бритва оставляет след на лице персонажа, как вода оставляет "ржавенький" след на бритве, забытой надолго в кружке без употребления, так оставляет след на лице врача год деятельности, с которым связана в рассказе тема изменений и которому подводится итог:

И вот целый год. Пока он тянулся, он казался многоликим, многообразным, сложным и страшным, хотя теперь я понимаю, что он пролетел, как ураган. Но вот в зеркале я смотрю и вижу след, оставленный им на лице.

За это время персонаж перестал быть "англичанином", "британцем", преодолел раздвоенность, идея которой внушается в рассказе. И, очевидно, почти перестал бриться.

Если говорить об источниках мотива бритья, то, помимо интертекстуальных и автоинтертекстуальных параллелей (там же, 77-82), необходимо отметить, что он восходит к образам коллективного бессознательного. Здесь не случайным является и соседство воображаемых "карающих" образов ("кто-то страшный, черный и огромный"). Связь символики поранения/самопоранения острым предметом и памяти также зафиксирована психоаналитиками как устойчивая. Юнг, например, отмечает:

Эта символика является выражением душевной муки, вызванной натиском бессознательных желаний <...> Самопоранение собственной стрелой, прежде всего, ничто иное, как состояние интроверсии <...> libido погружается в свою "собственную глубину" и там, внизу, среди теней бессознательного, находит возмещение за покинутый ею свет, иными словами: душа находит мир воспоминаний, а среди них наиболее сильные, имеющие наибольшее влияние, суть воспоминания образов, относящихся к первому, инфантильному периоду жизни (Юнг 1994, 131-132).

Подобный мотив устойчив в литературе, особенно в сочетании с образом парикмахерской. Как отмечает, например, применительно к текстам Б. Пастернака, Фарыно, бритье связано с символической смертью, а парикмахеры предстают

"в роли 'психопомпа', но не только переводящего в потусторонний мир, но и в иной - высший - семиотический ранг, а этим самым выявляют тут и свою роль 'воскрешающих', 'перерождающих'" (Faryno 2001, 10; см. также: Faryno 1987, 292-293).

С медицинской (в большой степени - хирургической) темой рассказа мотив бритья объединяет присутствие острого металлического инструмента и опасность поранения, физического ущерба.

Есть и "затекстные" объяснения этой связи. В каждой больнице действительно обязательно была бритва, врачи непременно должны были уметь брить, особенно в случае эпидемии: например, тифа20. Для Булгакова это было вдвойне актуально, так как, например, служа в Вязьме в 1917-1918 гг., он заведовал в том числе и инфекционным отделением (Чудакова 1988, 63).

При том, что юный врач, как он описывает, постоянно вынужден заниматься именно хирургическими случаями, его "бритое" состояние вдвойне объяснимо. Перед операциями хирурги либо обязаны были прятать волосы в ткань, колпаки, либо брить их (в том числе - бороды). Бородатых хирургов можно встретить и теперь крайне редко. В частном сознании Булгакова образ парикмахера и мотив бритья мог быть дополнительно актуализирован по нескольким причинам. Во-первых, одной из любимых его опер еще в киевские годы была "Севильский цирюльник" (Кисельгоф 1988, 111; Чудакова 1988, 50). Комедия Бомарше упомянута в дневнике осенью 1924 г., в записи от 18 октября (как раз перед разговором о "тупых и медленных бриттах" в следующей записи) в связи с новой постановкой (Булгаков 1997, 71). Во-вторых, мотив мог попасть в текст из-за недавних событий, происходивших в момент работы над рассказами цикла и отраженных в дневнике. В автобиографических записях, как и в рассказе, мотив бритья связан с моментом перелома и выбора пути. В жизни Булгакова, очевидно, важную роль в декабре 1924 года, когда решалась дальнейшая судьба писателя, сыграла девушка-парикмахер и разговоры с ней в моменты бритья. Возможно, она действительно выступила в мифологической роли "психопомпа". Именно, очевидно, под влиянием этих разговоров (по крайней мере, к такой догадке подталкивает дневниковый текст) Булгаков приходит к видению своего дальнейшего пути:

…мой путь теперь совершенно прямая. <…> еще в предыдущей записи я хотел сказать об этой прямой. Утешил меня очень разговор в парикмахерской. Брила меня девочка-мастерица.. Я ошибся в ней, ей всего 17 лет и она дочь парикмахера. Она сама заговорила со мной, и почему-то в пречистенских тихих зеркалах при этом разговоре был большой покой (там же, 74).

Потом парикмахерская, но уже при неблагополучном повороте и выходе на прямую (так описано движение трамвая, несущего смерть Берлиозу) - предваряющая смерть - отрезание головы, страх повреждения которой возникает обычно и в момент посещения парикмахера (в каламбуре - "человека, владеющего головами"), а также оппозиция бритое VS небритое (устойчиво воспроизводящаяся во многих текстах Булгакова - начиная с тех, которые писались в 1923-1924 гг.) всплыли почти немотивированно на первой же странице "Мастера и Маргариты", как бы предвосхищая сцену гибели.

Мотив бритья и связанный с ним страх физического ущерба появляется в рассказе и в эпизоде с зубом. Снова отметим неслучайность немотивированного на первый взгляд повтора, описанного ранее: зуб, щека (о солдате) - зубной, щека (о враче). Небритая щека со щетиной служит напоминанием о возможности бритья, зуб связан с одним из вызвавших сильнейший страх эпизодов медицинской практики персонажа. Бритье и случай с зубом описаны при помощи одного глагола - отделать.

Мотив удаления зуба, как и символика поранения, резания острым металлическим предметом/бритвой, проблемы со зрением, страх возможного лишения диплома, указание на дефект ног, концентрирующиеся в рассказе, связаны с архетипическим мотивом лишением силы, мотивом смерти. Так, например, образ зубного врача - женщины - уже возникал в романе "Белая гвардия": перед вывеской зубного врача Берты Яковлевны Принц-Металл погиб Най-Турс. Бритье и зубные проблемы оказываются соотнесены и в "затексте". Тема зубов представлена в дневнике Булгакова в переломном для него 1924 году. Причем этот образ, в свою очередь, оказывается напрямую связан с бритьем и парикмахерской. Эта ассоциативная связь была в тексте рассказа не мотивирована, но оказалась объяснима с точки зрения повседневных реалий жизни писателя в то время. Например, в записи от 28 декабря 1924 года:

В ночь я пишу потому, что почти каждую ночь мы с женой не спим до трех, четырех часов утра <…> И сегодня встали поздно и вместо того, чтобы ехать в дурацкий "Гудок", изменил маршрут и, побрившись в парикмахерской на моей любимой Пречистенке, я поехал к моей постоянной зубной врачихе, Зинушке. Лечит она два моих зуба, которые, по моим расчетам, станут вечными. Лечит не спеша, хожу я к ней аккуратно, она вкладывает ватку то с йодом, то с гвоздичным маслом, и я очень доволен, что нет ни боли, ни залезания иглой в каналы (Булгаков 1997, 80).

Немаловажно, что при всех других, гораздо более существенных, событиях в его жизни в этом месяце, Булгаков находит место в своих записях таким, казалось бы, мелким фактам. А затем эти мотивы окажутся ассоциативно связанными в одну цепь в рассказе, входящем в цикл, в котором Булгаков как бы подводит итог предшествующему периоду жизни, теперь завершившемуся. Фрейд характеризует это явление как нарочитое "смещение" в памяти, "фальсификацию воспоминаний", "покрывающие воспоминания", в которых важные факты, по каким-либо причинам вытесняемые вспоминающим, заменяются одновременно происходившими событиями как их знаками:

…вместо мнемического образа, основанного на реальном событии, воспроизводится другой, который в некоторой степени ассоциативно замещает предыдущий. И поскольку элементы переживания, которые вызвали возражение, есть самые важные его элементы, замещающее воспоминание неизбежно будет лишено этих важных элементов и вследствие этого, возможно, поразит нас своей тривиальностью. Оно покажется нам непонятным, поскольку мы склонны искать причину того, что оно сохранилось в памяти, в его собственном содержании, тогда как на самом деле это сохранение является следствием связи между его собственным содержанием и другим содержанием, которое было изъято (Фрейд 2002, 11).

Механизм появления ассоциативных цепочек текста во многом, но, безусловно, не во всех подробностях, поддается реконструкции и продвигает исследователя на пути к воссозданию глубинной семантической структуры текста.

3. Реконструкция протоситуации и линейной структуры рассказа

История болезни должна быть составлена так, чтобы при чтении ее через много лет возникал полный образ больного1. Н.К.Волкович

Р. Бэлнеп в качестве простейшей единицы действия в прозаическом тексте выделяет анекдот - короткую законченную историю, подчеркивая при этом: "Самые важные из них могут быть не длиннее, чем второстепенные, но они должны быть как-то отмечены в линейной структуре" (Бэлнеп 1997, 79)22. В ПГ эти единицы достаточно легко вычленяются, при этом поражает их однотипность и повторяемость. Можно сказать, что все врачебные эпизоды в тексте рассказа Булгакова могут рассматриваться как воплощения некоего инварианта (или протоситуации). Выделим мотивы, образующие этот инвариант, развертываемый в каждом "анекдоте" (микросюжете, информационном блоке текста) с разной степенью полноты и участвующий в создании эффекта "сдвинутых дублей":

1. Попытка уподобиться в поведении книжному или реальному авторитетному персонажу (подражание "англичанину", Демьяну Лукичу, уподобление Шерлоку Холмсу и т.д.).

2. Гордыня, желание признания ( "...жаль только, что некому было полюбоваться на меня", "сердце мое переполнялось гордостью", "мой опыт теперь громаден", "я вечером гордился и хвастался" и т.д.).

3. Унижение персонажем-повествователем второстепенного или эпизодического персонажа старшего возраста, обладающего некоей властью, знанием и т.д. (унижение Егорыча и свекра; попытка "развязно" говорить с профессором во время экзамена и т.д.).

4. Намерение побриться, в разной степени реализуемое.

5. Описание медицинских манипуляций, часто связанных прямо или метафорически с родами (три ситуации родов; вырывание зуба у солдата; наложение гипса на ногу мальчика; спасение раненого волчьей дробью; перечисление хирургических манипуляций, произведенных за год; решение "резать" глаз годовалого ребенка).

6. Ситуация отчета персонажа перед "высшей" силой, часто гипотетического (экзамен по судебной медицине; ситуация суда после манипуляций над солдатом; воображаемый отчет перед коллегами; разговор с уездным врачом и т.д.).

7. Самоуничижение. Намек на некое преступление ("Убийство, взлом, окровавленный топор, - подумал я, - десять лет..."; "преступление совершил"; "я - причина смерти", "воровские" образы и др.)

8. Унижение "высшей" силой или осмеяние (унижение голосом по дороге в Грищево, профессором, осмеяние Пелагеей Ивановной, Анной Жуховой).

9. Лишение врача символа знания, компетентности: диплома, профессии ("Мгновенно мне пришло в голову, что явится кто-то грозный, черный и огромный, ворвется в избу, скажет каменным голосом: Ага. Взять у него диплом!", "Берите у меня диплом, недостоин я его, дорогие коллеги, посылайте меня на Сахалин" и др.).

10. Констатация превращения в не-человека ("бывший человек", "дегенерат", животное: "..самому себе казался жалкой собачонкой, псом, бездомным и неумелым..." и т.д.)

11. Болезнь и возможная смерть персонажа-врача как наказание ("Я похолодел <...> Я трясся два дня, но через два дня голова пришла в норму"; "исхудал и захирел"; "бросился в приемную и сидел там некоторое время, охватив голову руками и качаясь, как от зубной у самого боли"; мысль о смерти, страх, желание для облегчения страданий вколоть себе морфий; "Фу, неврастения!" и др.)

12. Самоуспокоение, успокоение "высшей" силой или его отсутствие ("Фонарь меня подбодрил"; "утешающие слова Пелагеи Ивановны" после наложения акушерских щипцов).

Нельзя однозначно сказать, насколько осознанным было именно такое построение текста. Вполне возможно, что Булгаков сознательно строил рассказ так, чтобы он мог восприниматься как бы в двух планах: с одной стороны - как приближающееся к документальному жанру повествование о приобретении опыта юным врачом; с другой - как изложенная (вольно или невольно) самим персонажем история его борьбы с "основным комплексом". На двадцатые годы, когда писался рассказ, в России приходится всплеск интереса к психоанализу. Он наметился еще во времена учебы Булгакова в Киевском университете, где в то время существовало психоаналитическое общество, занимавшееся популяризацией и переводами работ Фрейда и его учеников (Лейбин 1994). Тексты писателя проникнуты интересом к проблемам бессознательного, в них есть, в частности, подтверждение знания и использования в творческом процессе работ З. Фрейда (Щетинина 1991, 76-78; Иваньшина 1998, 203, 233; Сидорова 1999; Яблоков 1997, 54, 58-61; Яблоков 2001, 343-344 и др.). Интерес к психоанализу и факты анализа собственного бессознательного нашли отражение в дневниках и письмах Булгакова (Булгаков 1997, 60, 62, 74, 75-76, 81 и др.).

<<Назад  |  Продолжение >>