Любая "история", воспроизводимая в повествовательном тексте, однонаправлена, диссимметрична, необратимо развивается от начала к финалу. Это свойство во многом переходит и на отображающий текст. Однако задачей текста является преодоление однонаправленности. Отчасти разрушает ее уже момент рассказывания (возвращение к произошедшим событиями, их моделирование языковыми средствами), а также, например, эксперименты с трансформацией хронологической последовательности эпизодов (пролог, задержанная экспозиция и т. д.).

Наиболее отчетливо борьба с необратимостью <истории> и высказывания о ней прослеживается при анализе уровня глубинной семантики и ассоциативно-вербального оформления текста. С этой точки зрения текст может быть прочитан как палиндром, его начало предвосхищает и содержит в себе финал, он предстает как многократное проговаривание с разной степенью эксплицированности одной и той же протоситуации- стимула. Выводящими на уровень глубинной семантики и формирующими протоситуацию оказываются часто элементы текста, при беглом чтении воспринимаемые как немотивированные (или, иначе, избыточные для уровня наррации), но одновременно выполняющие роль "смыслового курсива".

Очевидно, эффект от восприятия повествовательного текста возникает во многом благодаря "напряжению", существующему между уровнем наррации (призванным воспроизвести однонаправленную "историю") и уровнем глубинной семантики (на котором в большей или меньшей степени происходит отказ от этого движения).

а. Базовые положения

1. Текст (выделенный автором пробелами, порядковым номером фрагмент, глава) в своей основе имеет одну протоситуацию1 (субъект, объект, предикат, пространственно-временная привязка).
2. "Категории начала и конца текста имеют особую моделирующую функцию" (Лотман 1970, 259), причем "кодирующая функция в современном повествовательном тексте отнесена к началу" (Лотман 1970, 265).
3. Одним из основных механизмов создания связности текста является итерация; "минимальной полноценной единицей художественного текста является "повтор повтора" (например, Faryno 1991, 158 и др.); текст может быть представлен как последовательность "сдвинутых дублей" (Faryno 1987, 282), отражающих протоситуацию, и в итоге - полное ее развертывание, "проговаривание".
4. Текст, построенный на "повторе повтора", уподобляется палиндрому, т.е. допускает "двустороннее чтение", в том числе и обратное (подобно статье в словаре синонимов) (Faryno 1987, 280; Faryno 1988, 37-62)2.
5. Повтор в итоге образует собой экспликационную парадигму, ее 'семы' вводятся в текст не извне и не имеют произвольного характера, а выводятся из семантического состава предшествующих 'словоформ'3 (Faryno 1987, 282).

Исследование уровня глубинной семантики ведется через анализ частотного словаря текста. Модификация традиционной методики проявляется в том, что при составлении словаря учитывается адрес словоформы: каждому графическому слову присваивается порядковый номер, позволяющий судить о его расположении. Словоформа с раздельным написанием при этом шифруется с помощью указания адресов всех входящих в нее графических слов (например в больнице (50, 51)). Возникает возможность наблюдать, как определенные лексемы (или, при желании, лексика корневых гнезд) "прошивают" текст, т.е., постоянно актуализируя те или иные детали, уже подрушивают ощущение необратимости и, с другой стороны, создают ощущение некоей статичности текста на лексическом уровне. Первый этап показателен, однако не дает еще адекватного представления о внутренней семантической структуре анализируемого текста. Методика была опробована при анализе цикла новелл И. Бабеля "Конармия" (Кузина 1999). На втором этапе лексемы распределяются по семантическим полям (снова - с учетом адресов каждой лексемы каждого поля). В качестве справочного аппарата выступают семантические (Семантический словарь 1983; Шведова 2000 и др.) и толковые словари. После выполнения этой операции возникает возможность наглядно представить, как лексика выделенных семантических полей участвует в организации текста. Подобные исследования также традиционны, однако синтагматика теста (наблюдать над ней дает возможность именно указание адресов графических слов) обычно при этом не рассматривается, а центральным критерием для характеристики семантического облика текста считается вес, величина того или иного поля. Между лексикой определенных полей нередко образуются ассоциативные связи, с трудом объясняемые или вообще закрытые для исследователя. Последний и наиболее сложный этап - распределение лексики выделенных семантических полей по ассоциативным цепям. Наряду с общеязыковыми запрограммированными ассоциативными связями, описанными в словарях, в тексте присутствуют окказионально авторские. Поэтому в качестве материала исследования продуктивнее выбирать тексты, у которых есть своеобразный <шлак>, параллельные нехудожественные (дневник, переписка и др.) или сохранившиеся черновики. Работа с ними нередко помогает пояснить ассоциативные ходы, не поддающиеся интерпретации с общеязыковой точки зрения, выявить индивидуальный ассоциативный код.

В принципе, анализ словаря на любом из трех этапов дает возможность с большей или меньшей точностью определить протоситуацию текста и выявить особенности ее варьирования. Однако полная дешифровка происходит именно при прохождении всех трех уровней. Тогда, в итоге, исследователь выходит не только на уровень глубинной художественной системы автора, но и на уровень внетекстовый - архетипических моделей мышления. Поскольку эти уровни разделить сложно и последний из них не является предметом собственно литературоведческого исследования, работа на третьем этапе ведется избирательно, в виде эксперимента. Протоситуация (как набор смыслов) может быть определена и после анализа семантических полей, прошивающих текст. Одной из близких работ в сфере анализа ассоциативно-вербального облика текста является диссертационное исследование А. М. Новиковой "Ассоциативные поля в языке и в структуре художественного текста". По значимости с точки зрения передачи смысла автор выделяет в тексте "поля-рецепты" и "поля-ретуши", "первые несут существенное, важное, основное, с точки зрения содержания текста, знание, тогда как вторые сообщают второстепенные, "необязательные" сведения, которые при анализе текста, например, по "ключевым словам" свертываются, опускаются, не учитываются" (Новикова 1998, 159). Однако автор исследования подчеркивает, что второстепенные ассоциативные поля нередко обладают не меньшим значением (Новикова 1998, 159).

Важным источником является диссертация О. Г. Чанышева "Ассоциативная модель реального текста и ее применение для автогенерации баз знаний о связях". Исследуемые тексты представляются здесь "в виде матрицы лексических связей", каждая лексема охарактеризована с точки зрения "информационной меры" - ассоциативной мощности (Чанышев 1998, 7-8) и т. д. Вводится понятие "семантического расстояния между лексемами в пределах данного текста"(Чанышев 1998, 39). Адреса лексем не выделяются и не рассматриваются, однако учитываются адреса предложений текста. Благодаря этому оказывается возможным описать развертывание текста с точки зрения ассоциативных связей.

На основании анализа выделяются множества ключевых слов текста, обладающих наивысшей ассоциативной мощностью, а также ключевые предложения, обладающие наибольшей плотностью ассоциативной мощности (Чанышев 1998, 63-64). Отмечается присутствие в тексте предложений с локальной темой и предложений, входящих в рефераты текста. Автор оперирует при анализе текста понятием <ассоциативная цепочка> (Чанышев 1998, 73 и др.), во многом сходным с тем, что предлагал, например, еще в 70-е годы Гиндин, применяя к анализу текста семантические показатели тезауруса Роже (Гиндин 1972, 42-112). В данном случае ее образуют лексемы, соседствующие в предложениях с определенной локальной темой.

Хотя важным показателем для лексемы является ее частотность, отмечено, что зависимость "ассоциативная мощность"/"частота" не является жесткой и даже наоборот, лексемы с меньшей частотой могут оказаться более значимыми> (Чанышев 1998, 69, 72 и др.) По нашим наблюдениям, это прежде всего двух-трехкратные повторы (в тексте рассказов). Этот факт на примере поэтического текста был исследован, например, Ю. И. Левиным (Левин 1966, 199-215).